— Ну и как ты провел прошлую ночь? — спросил тот.
— Все в порядке. Я вернулся домой и лег спать.
— Ты умненький мальчик. Что ты думаешь относительно трех часов дня?
— В любое время, как скажешь.
— У меня.
— В ресторане?
— Нет. Это здание занимает целый квартал и моя квартира выходит на другую улицу. — Он назвал адрес. — Контора в ресторане соединяется с моей квартирой, но будет лучше, если ты воспользуешься другим входом. Я буду ждать.
После того как Дарроу отключился, Рассел снова снял телефонную трубку, заказал завтрак: папайю, рогалики и кофе, и попросил, чтобы накрыли на балконе. Вкусная еда, прекрасный вид и яркое, почти безоблачное утро изгладили все следы мрачного настроения, владевшего им накануне вечером. Он вспомнил, что до отъезда у него остались только этот и следующий день, и, решив полностью использовать их в свое удовольствие, побрился, надел плавки и халат и отправился вниз к бассейну, прихватив с собой газету из Майами.
Служитель выкатил для него шезлонг, установил его перед кабинкой, и, лишь получив всю ту порцию солнца, которую мог себе позволить, он перебрался в тень. Дважды искупался, оставаясь по-прежнему в плавках и халате, закусил сэндвичем и пивом за столиком возле бара во дворике отеля и в результате был в прекрасном настроении, когда в два тридцать поднимался на второй этаж в редакцию газеты «Панама Ситизен».
В правой части большой неразгороженной комнаты находилась стойка, пространство за которой было, по-видимому, предназначено для рекламных отделов; пространство слева было заполнено столами и пишущими машинками, половина из которых оглушительно трещала.
Темнокожая девушка за стойкой, услышав вопрос Рассела, направилась к группе людей, столы и пишущие машинки которых образовывали своеобразный закуток. Мужчина, который встал и последовал за ней, выглядел лет на тридцать, у него были темные волосы, спортивная рубашка с коротким рукавом, за ухом, там, где волосы начинали седеть, торчал карандаш.
— Я — Джордж Гиббс, — представился он.
— Джим Рассел. Хенк Джонсон попросил меня разыскать вас. — Джим протянул письмо. — Он говорил, что служил с вами в Англии в 1944 году.
— Хенк Джонсон? — Гиббс улыбнулся и просмотрел письмо. — Да, действительно, мы служили вместе.
Рассел сказал, что работает в одной конторе с Джонсоном, объяснил, что пробудет здесь еще пару дней, и поинтересовался, не могли бы они поужинать вместе, или выпить, или что-нибудь в этом роде. Затем, обратив внимание на возросшую активность слева от него, он спросил, не вечерняя ли у них газета.
— Тоща у вас сейчас самое напряженное время, — сказал он, когда Гиббс кивнул.
— Да, еще примерно с час… Послушайте. — Гиббс оторвал клочок бумаги и что-то написал на нем. — Это мой домашний телефон. Пожалуй, мы сможем встретиться сегодня вечером. Если меня не будет на месте, то, скорее всего, я засяду в саду Бальбоа с кружкой пива в руке. Любой таксист отвезет вас туда.
Квартира Макса Дарроу помещалась в одном из длинного ряда каменных оштукатуренных зданий, выходивших на узкую улицу. Большинство зданий были трехэтажными, с выступающими балконами и тяжелыми на вид дверьми, фасады их потемнели от непогоды, окна верхних этажей были закрыты ставнями. Дом, который был нужен Расселу, отделяло от соседнего расстояние футов в шесть, и на тяжелых воротах, закрывавших проход, болталась вывеска с надписью по-испански.
Через несколько секунд после того, как Рассел нажал кнопку звонка, замок щелкнул, и он очутился в просторном холле с лестницей, ведущей наверх, и одностворчатой дверью в дальней стене за ней. Наверху распахнулась дверь и, когда он взошел на площадку, где ждал Дарроу, то увидел, что лестница идет еще дальше.
Квартира выглядела неплохо. В гостиной с высоким потолком кремовые стены резко контрастировали с темными деревянным панелями. Мебель также была темной, удобной и очень солидной, правда непривычной конструкции, видимо, большая часть ее была местного производства. Пол выложен плиткой, а на стенах — ничего, если не считать двух картин — тропических пейзажей, выполненных маслом в модернистском стиле. Против входа были две двери, одна — в углу — вела в маленькую кухню, другая, слева, — в спальню. После жары на городских улицах здесь было неожиданно прохладно, и Рассел сказал об этом.
— Большую часть дня здесь очень приятно, — признал Дарроу. — Пойдем сюда.
Он провел Джима в спальню, которая выглядела весьма внушительно из-за помещавшейся в ней массивной двуспальной кровати и тяжелых кресел. Два окна изнутри прикрывались железными решетками, в одном углу стояла ванна. Другая дверь вела в небольшую комнату, где стояли стол, шкаф для документов, два стула и кушетка. Металлическая дверь в дальней стене вела в контору ресторана. Дарроу поставил стул перед столом, предложил его гостю, а сам сел за стол. Придвинул коробку сигар и, когда Рассел отказался, закурил; потом откинулся назад с добродушной улыбкой, но глаза его сардонически щурились.
— Полагаю, ты успел вообразить, что тебе придется контрабандой вывозить меня из страны или помогать мне бежать из местной тюрьмы.
Рассел пожал плечами, вспоминая все об этом человеке, которого коротко знал, понимая в то же время, что они никогда не были друзьями и никогда ими не будут. Рассел всегда чувствовал, что у Дарроу есть какое-то врожденное неприятное качество, которое исключает возможность полного доверия между ними, и он просто принимал этот факт как есть, так же как он принимал тот факт, что имеет перед Дарроу обязательства, которые должен выполнить. Поэтому в ответ на ухмылку Дарроу Джим сказал:
— Какое это имеет значение? Я же здесь.
— Да, — протянул Дарроу с отсутствующим видом и сделал паузу, его улыбка исчезла. Для Рассела, считавшего, что он знает этого человека, реплика, которая затем последовала, оказалась совершенно неожиданной.
— Речь идет о моем сыне, — сказал Дарроу, — и я вспомнил о тебе, потому что ты адвокат и должен знать, как выпутаться из неприятностей, и еще потому, что ты единственный действительно честный человек, которого я знаю.
Рассел продолжал сидеть, недоверчиво молча, не зная, что сказать, и глядя на человека, который сидел откинувшись назад в кресле, на человека, во взгляде которого росло отчуждение.
— Может быть, ты не знал, что у меня есть сын, — сказал он наконец, — или даже, что я был женат. Это продолжалось не слишком долго, я имею в виду свою семейную жизнь. И давно уже состоялся развод, но остался мальчик, о котором я не переставал думать. Пару месяцев назад ему исполнилось семь лет, и мне хочется сделать для него что-нибудь… Полагаю, ты можешь подумать, что эти мысли пришли мне в голову поздновато…
— Что-что?
— Я имею в виду, что я ждал так долго. — Он вздохнул и сказал: — Может быть, на это и есть ответ. Может быть, для парня вроде меня наступает когда-то момент, когда он задумывается о своем ребенке — прежде всего потому, что успел узнать истинную цену вещей.
Он отложил сигару в сторону, достал чек из ящика стола, взглянул на него и передвинул по столу Расселу. Джим посмотрел на чек, не беря в руки, и увидел, что тот выписан на его имя в местное отделение Американской трастовой компании. Сумма составляла восемь тысяч долларов.
— Это мальчику на образование, — подчеркнул Дарроу. — Плата за колледж, когда он подрастет. Сделай это для меня и будем считать, что мы квиты, хотя вообще-то ты никогда ничем не был мне обязан.
— Сделать это? — переспросил Рассел, недоверие все еще не покидало его. — Но как?
— Откуда я знаю? Это уже твое дело. Может быть, оформить страховку, или ежегодную ренту, или какой-то постоянный доход. Может быть, вложить в какие-то акции…
Рассел слышал каждое слово, но предложение было настолько неожиданным, настолько непривычным для его собственной оценки характера Дарроу, что он с трудом его переваривал. И наконец возразил:
— А как быть с матерью мальчика? Почему ты не можешь послать деньги…
— Потому, что она тут ни при чем, — недовольно буркнул Дарроу. — Когда я впервые попал сюда, у меня не было ничего, что я мог бы послать ей, и…
— Ты сбежал от нее.
— Ну ладно, я же сказал тебе, что из этого ничего не выйдет. Зато позднее, — продолжил он свою первоначальную мысль, — я написал ей и вложил в письмо чек, но она его вернула. Она вообще не хочет брать от меня ни деньги, ни что-нибудь еще. — Серые глаза снова стали холодными и жесткими, такими, какими их помнил Рассел. — Ладно, я могу это сделать, если захочу, и она не сможет помешать мне.
— Хорошо, — Рассел наконец-то поверил ему. — Но вчера вечером ты говорил что-то о своем намерении поехать через несколько недель в Нью-Йорк. Почему не подождать и не сделать все самому?
